Эх, как же часто попрекают меня этим разгульным чисто русским пьянством ! Идешь, бывало, по улице, настроение хорошее. А сзади подбегает кто-то и за рукав дергать начинает:
- Все пьешь ! Страну пропил ! Вот ты бутылку сосешь, а они твое бесплатное образование получают.
Я, не оборачиваясь, так отвечаю:
- Они прекрасные люди, и точно так же хотят учиться, и такое же право на это имеют.
- Да какое право ! Они научатся, потом уедут, и против тебя же все знание обернут !
Я промолчу. Вдруг, злыдня отвяжется ? Но она не отвязывается.
- А вот о квартирке вы сколько мечтаете ? А у них она есть. Ваша, между прочим, могла бы быть. Бесплатная.
Нехотя отвечаю:
- Во-первых, отнюдь не бесплатная. Во-вторых, стал бы я, засранец такой, на электричках-маршрутках туда по часу ездить ? Да и кто бы стал ? Тоже мне, обзавидовались…
Пыхтит злыдня, подлость выдумывает. Говорит мне с оттенком психологии теперь:
- Ты же, кажется, железную дорогу любишь ?
- Люблю.
- А за билет всегда платишь ?
- Всегда плачу.
- А они зайцами катаются, да еще понт в себе несут, дескать, так государству этому и надо ! Получи, зажравшийся человек, мою маленькую месть !
Я с досадой поведу бровью. Уходит хорошее настроение. Но пока еще прежним тоном возражу:
- Да прости ты им маленькую эту гадость. Ну чего цепляться ? Чего ты все о чужой справедливости думаешь, мир на правду и неправду делишь ? Ведь высший суд, он вовсе не потом состоится. Он сейчас уже вовсю идет, и давно каждый по заслугам своим имеет…
Злыдня дернет меня за рукав так, что я буду вынужден к ней повернуться. И в две парашные дырки на передней части головы, там, где у людей лицо и глаза, свой взгляд перевести. Злыдня шипит:
- Ах ты, либераст х..ев ! Что ты выё..ся все, святого из себя строишь ? Неужели ты думаешь, что доброту твою кто-то оценит ? Они же именно это в тебе сильнее всего не любят, ненавидят просто, ибо сами такими не были и никогда не будут. Ты придурковатый сытый барин в их глазах, а позиция эта сродне изощренной пьяной блажи !
Я отдерну рукав, посмотрю строго, и скажу так:
- Будут. Непременно будут, вот увидишь !
Подумаю, и тихо добавлю:
- Пусть все цветы цветут. Вот что главное…
Выпью, и пойду себе дальше.

Я привык считать образ борца за трезвость отталкивающим. Но к моему удивлению, вот и ты решила меня тем же попрекнуть. Решительно, пьяным я тебе не нравлюсь. Ты, кажется, радуешься, что «меня разоблачили», и позиция разоблачительницы тебе куда ближе.
На чистую воду, говоришь ? Ладно. Швырну в сторону бутылку, и за цитатой далеко не полезу. Ибо разоблачительница пишет лишь чуть выше:
«Какое вы имеете моральное право ?»

Было очень странно видеть, как троллейбусные провода выныривают из небытия. Конечно, я знал, что город начинается здесь. И мой навигатор показывал то же самое. И уже сто раз раньше я видел, как провода выныривают. Но все равно странно.
Вот побежал, так сказать, город. Слева был микрорайон, но я точно знал, что это не то. Нужно было смотреть вправо, а справа пока что шел какой-то завод. Шел себе и шел, но скоро показались новостройки, и я затрепетал. Так хитро было все сделано, что новостройки оставались за жирной полоской деревьев, бежали себе мимо. Не было никакой возможности к ним подъехать. Но в деревьях показалась лазейка, такая узкая, что я и не понял сначала.
Я свернул. Проехал метров сто по растресканному бетону, обогнул лужу. «Пежо» неприятно ухнул – я попал колесом в дыру. Здесь что-то вроде дворика, и я паркуюсь в открывшееся свободное место.
Теперь можно осмотреться. У новостройки слева номер стерт, но видно, что он двузначный. Это не подходит. Новостройка справа так далеко, что я даже не пытаюсь разглядеть номер. А впереди детская площадка, там играют две девочки. За детской площадкой – даль. Сложно сказать, что она из себя представляет, но примерно так выглядит море на горизонте или далекие горы. Нечто слегка синее, размытое, и близко расположенная трава как бы оттеняет эту даль по кромке. На детскую площадку выходит кот и осматривается. А я смотрю на даль, на детишек, на кота и думаю о номере дома. Но тут вдруг я понимаю, что двигатель до сих пор работает, да и ближний свет включен. Я глушу автомобиль. Становится пронзительно тихо. Слышно, как скрепят качели и как синяя даль ворочается за кромкой травы.
Когда глохнет двигатель, выключается и климат-контроль. Скоро станет очень душно.

Я никогда не был прилежным студентом, учился не то, чтобы так себе, но близко к тому. Мой дипломный руководитель как-то обрушился на меня с критикой, да малость перестарался. И вот он понял это, взял назад и решил меня приободрить. Сказал примерно так:
- Вы еще нормально все знаете. Мне вон в том году написали на обложке «Дипломный проэкт». Проэкт, через «э», вы представляете !
Мне тогда это показалось очень странным, почти что невероятным. Я подивился вместе с преподавателем, и экзекуция продолжилась.
И вот читаю я письмо Лаврентия Павловича Берии, письмо уже из заключения, где он «умоляет вас не лишайте меня быть активным строителем». Цитата такая: «…я не успел представить тебе докладную записку и проЭкт решения об упорядочении наградных дел…»
Автор книги, из которой взята цитата, сталинист. Он полагает, что «здесь не видно стремления разжалобить и оправдаться».
Каким же человеком был Берия ? Этого не знаю не только я, этого не знает никто. Нет возможности оценить его деятельность объективно и непредвзято. Но ведь мы можем оценить правильность написания слова «проект». Мы можем по стилю письма понять, что человек позволил себе отвратительно перепугаться, что он смалодушничал. Здесь-то никакой двусмысленности нет.

Метрошный перегон «Крылатское»-«Строгино» просто жуткий. Уж, казалось бы, и пригрелся, и обнял как надо поручень, и обдумал тревожные мысли. Заснул. И вот проснулся. Но поезд ничуть не приехал к станции. Он гудит, тянет куда-то вниз или куда-то вверх, гудит опять, и мелькают лампы за окном. Становится ясно, что тревожную мысль не удастся прогнать, выйдя вот прям сейчас на платформу. Поезд все едет и едет. Тогда приходится тревожную мысль обдумывать по второму кругу, и снова слегка засыпать, и опять просыпаться под мельтешенье туннельных огней.

Илья закурил на автобусной остановке, и к нему подошел полицейский. Пока полицейский выписывал штраф, я глупо улыбался и все думал, что вот рванет полицейский сейчас на себе куртку, зверски искривится и заорет:
- Вот здесь, суки, стояли ваши танки !
А человек шесть, которые ждали автобуса, нас разорвут. Но ничего подобного, конечно же, не произошло.

Сейчас я сижу на продвинутом офисном стуле, скрестив ноги по-турецки. Справа от меня работает ионизатор. Он гудит и гонит воздух, но я не могу толком понять, работает ионизатор или нет. Ибо вкусом грозы не пахнет. Слева от меня стоит елка. Елка настоящая, красивая, и у меня к ней нет никаких претензий. А я сижу, слушаю Агузарову, и думаю об автомобиле.
Может показаться, что мысль моя пресна, и повод для мысли преснен. И что было бы лучше, если б я подумал об устройстве человеческой души, тонкости лирических отношений, или, если уж совсем плохо, просто о судьбе. Но я презрительно скривлю рожу и с превосходством посмотрю на тебя, милый читатель. Обо всем этом я думал, когда мне было лет восемнадцать, обдумал до дыр и пришел к незыблемым, однозначным выводам. Так что идите-ка вы, друзья, лесом ! И не мешайте мне думать об автомобиле.

Я смотрю через окно. В комнате очень жарко, а окно открыто. Меня обдает холодным воздухом, что очень приятно. Окно затянутее крепкой сеткой. Вот бы мне попалась такая, когда я дела для «Десятки» акустическую полку ! Но я как-то выкрутился и без сетки, а как, уж и не припомнить. За окном слышен самолетный визг. Аэропорт в двух шагах, и где-то невидимый самолет стоит, воет, и тянет, тянет своим продолгим воем мою душу.
Я тыкаю палкой в коммуникатор. Там есть интернет, я только что подправил настройки, и теперь интересно, что выйдет. Окно слишком яркое, экранчик бликует. Мне приходит в голову, что как-то глупо стоять у окна и тыкать палкой в экранчик. И тогда я начинаю смотреть вдаль, на автостоянку. А там я выхватываю взглядом свою Лянчу. Нет, ее никто не угнал, и не содрал с морды редкую эмблему. Грязная Лянча стоит, обратив куда-то в сторону свою лупоглазую морду. А я смотрю на Лянчу.

Когда я открыл дверь офисного сортира, оказалось, что Назов там сидел и гадил. Назов был менеджером, точнее даже манагером, и ходил в костюме. Костюмные брюки сейчас тряпкой лежали у его ботинок, а галстук спускался к сраму и прикрывал его. Было видно, что выпущенная из штанов рубашка измялась в том месте, где проходил ремень. Ноги Назова были голы. Они неаппетитно белели, покрытые контрастным кучерявым волосом, и походили на двух огромных опарышей. В воздухе пахло калом.
Назов ни за что не схватился, никуда не дернулся, не стал прикрываться. Он посмотрел на меня вымученными глазами и надсадно прогудел:
-Ннну… - потом помолчал, а потом опять прогудел – Ннууу прости меня !
Я сказал «бля» и закрыл дверь.

Хотелось сказать, что я открываю глаза, но это не так. Глаза мои давно уже открыты, однако картинка доходит до мозгов только сейчас. Я вижу перед собой раковину. Раковину из серого железа, журчит вода и ручеек устремляется черед дырку. Вероятно, я упился и блевал. Я обвожу взглядом края раковины и не нахожу кусочков блевотины. Я подвожу правую руку к глазам и долго смотрю на нее. Мне очень тяжело сосредоточить взгляд на руке. На раковине его сосредоточить просто, а вот с рукой полная беда. Наконец, я понимаю, что, во-первых, рука также не облевана. А во-вторых, я одет в старую майку с надписью «Лофт». Это очень поможет при составлении дальнейшей картины. Я вновь смотрю в серую жесть раковины. Однажды в госпитале ветеранов войн в такую раковину по ошибке я пролил стоп-раствор, и дорожка из поганой жидкости тут же окрасилась в серый цвет. Я понимаю, что сейчас, наиболее вероятно, также нахожусь в госпитале. Но почему я так пьян ? Почему темно на улице ?
В отдалении я вижу движенье и слышу голос. Шелестит, вьется по воздуху белый халат. Я встряхиваю голову, и картинка обретает удивительную редкость. В халате Николай Николаевич.
- Сереж – говорит он мне – вы меня простите за все это, но им нужен контроль качества. Вы понимаете, Сереж, контроль качества ! Я два дня уже пытаюсь запустить B-08, я ж звонил вам… Вы меня простите, Сереж, им нужен контроль качества…
Я хорошо помню, как Николай Николаевич мне звонил. Я думал над поломкой, прикидывал варианты ремонта. Если попробовать сделать то, над чем я уже думал, может и получится !

Лянча стоит на стоянке. Попасть к Лянче довольно просто. Нужно выйти из квартиры, закрыть дверь на два оборота. При этом я окажусь в подъезде своей мечты. Подъезд этот принадлежит типовому панельному дому. В глубоком детстве было приятно в такой подъезд зайти, не побояться шагнуть в лифт, а после любоваться с двенадцатого этажа открывшимися видами. Можно даже разглядеть Крылатское. Это очень трогательно – смотреть на колыхающиеся восковые огоньки на горизонте. В менее глубоком детстве в таком подъезде было удобно целоваться. Впрочем, мой подъезд в этом смысле не идеален. Он не имеет обособленной лестничной клетки, квартиры любопытных мещан не отделены от полных сексуальных таинств лестничных маршев. Но это не беда, дома из той же серии, что и мой, строились и с гуманным подъездным разделением. Кстати, позже выяснилось, что это для защиты от дыма в случае пожара. Однажды в таком подъезде я споил бутылку водки высокой девушке. За выпивку меня бы ругала мама, а от покупки бутылки я отказаться не смог. Девушка упала на улице, а позже не сумела даже с моей помощью зайти в трамвай. Пришлось идти пешком. Однажды в таком подъезде я держал двух девочек за сиськи одновременно и сравнивал размеры. Трудно представить, но все это было абсолютно естественно и просто.
Приезжает лифт. Меня до сих пор колбасит оттого, что одной кнопкой можно вызвать один из двух лифтов. В те далекие времена это воспринималось мной как шестизонный климат-контроль.
Я спускаюсь вниз, открываю дверь и выхожу на вечернюю улицу. Мне в лицо дает свежим запахом растительности и неразгаданной тайны. Я иду на стоянку.
Собирался я написать про Лянчу, а написал про подъезд. Напишу-ка я про Лянчу в другой раз.